Неточные совпадения
Все-таки для него составляло вопрос: почему она так слишком уже долго могла
оставаться в таком положении и не сошла с ума, если уж не
в силах была броситься
в воду?
Без пользы
сила в нём, напрасен рёв и стон,
Как он ни рвался, ни метался,
Но всё добычею охотника
остался,
И
в клетке напоказ народу увезён.
И Илюша с печалью
оставался дома, лелеемый, как экзотический цветок
в теплице, и так же, как последний под стеклом, он рос медленно и вяло. Ищущие проявления
силы обращались внутрь и никли, увядая.
Даже если муж и превышает толпу умом — этой обаятельной
силой в мужчине, такие женщины гордятся этим преимуществом мужа, как каким-нибудь дорогим ожерельем, и то
в таком только случае, если ум этот
остается слеп на их жалкие, женские проделки. А если он осмелится прозирать
в мелочную комедию их лукавого, ничтожного, иногда порочного существования, им делается тяжело и тесно от этого ума.
Из недели
в неделю, изо дня
в день тянулась она из
сил, мучилась, перебивалась, продала шаль, послала продать парадное платье и
осталась в ситцевом ежедневном наряде: с голыми локтями, и по воскресеньям прикрывала шею старой затасканной косынкой.
Вслушиваясь
в это отчаянное воззвание разума и
силы, он сознавал и взвешивал, что у него
осталось еще
в остатке воли и куда он понесет, во что положит этот скудный остаток.
Но христианский закон, одержав победу над мучительством, покорил самих мучителей и ныне
остается во свидетельство неложное, что гонение на мысли и мнения не токмо не
в силах оные истребить, но укореняет их и распространяет.
— Мы здесь не умеем жить, — говорил Петр Облонский. — Поверишь ли, я провел лето
в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли… Пообедаешь, выпьешь слегка —
сила, бодрость. Приехал
в Россию, — надо было к жене да еще
в деревню, — ну, не поверишь, через две недели надел халат, перестал одеваться к обеду. Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать
остается. Поехал
в Париж — опять справился.
Получив письмо мужа, она знала уже
в глубине души, что всё
останется по-старому, что она не
в силах будет пренебречь своим положением, бросить сына и соединиться с любовником.
И он беспрестанно под разными предлогами выходил и опять входил, не
в силах будучи
оставаться одним.
Поняв чувства барина, Корней попросил приказчика прийти
в другой раз.
Оставшись опять один, Алексей Александрович понял, что он не
в силах более выдерживать роль твердости и спокойствия. Он велел отложить дожидавшуюся карету, никого не велел принимать и не вышел обедать.
Взволнованная и слишком нервная Фру-Фру потеряла первый момент, и несколько лошадей взяли с места прежде ее, но, еще не доскакивая реки, Вронский, изо всех
сил сдерживая влегшую
в поводья лошадь, легко обошел трех, и впереди его
остался только рыжий Гладиатор Махотина, ровно и легко отбивавший задом пред самим Вронским, и еще впереди всех прелестная Диана, несшая ни живого, ни мертвого Кузовлева.
На втором приеме было то же. Тит шел мах за махом, не останавливаясь и не уставая. Левин шел за ним, стараясь не отставать, и ему становилось всё труднее и труднее: наступала минута, когда, он чувствовал, у него не
остается более
сил, но
в это самое время Тит останавливался и точил.
Сергей Иванович был умен, образован, здоров, деятелен и не знал, куда употребить всю свою деятельность. Разговоры
в гостиных, съездах, собраниях, комитетах, везде, где можно было говорить, занимали часть его времени; но он, давнишний городской житель, не позволял себе уходить всему
в разговоры, как это делал его неопытный брат, когда бывал
в Москве;
оставалось еще много досуга и умственных
сил.
Он чувствовал, что не
в силах занять Одинцову; он робел и терялся, когда
оставался с ней наедине; и она не знала, что ему сказать: он был слишком для нее молод.
Но он устал стоять, сел
в кресло, и эта свободная всеразрешающая мысль — не явилась, а раздражение
осталось во всей
силе и вынудило его поехать к Варваре.
Знатная дама, чье лицо и фигура, казалось, могли отвечать лишь ледяным молчанием огненным голосам жизни, чья тонкая красота скорее отталкивала, чем привлекала, так как
в ней чувствовалось надменное усилие воли, лишенное женственного притяжения, — эта Лилиан Грэй,
оставаясь наедине с мальчиком, делалась простой мамой, говорившей любящим, кротким тоном те самые сердечные пустяки, какие не передашь на бумаге, — их
сила в чувстве, не
в самих них.
И все-таки не
останешься жить
в Маниле, все захочешь на север, пусть там, кроме снега, не приснится ничего! Не нашим нервам выносить эти жаркие ласки и могучие излияния
сил здешней природы.
Едва простыл след рассыльного, увезшего самозванцев, едва узнали глуповцы, что они
остались совсем без градоначальника, как, движимые
силою начальстволюбия, немедленно впали
в анархию.
Если же все оставят тебя и уже изгонят тебя
силой, то,
оставшись один, пади на землю и целуй ее, омочи ее слезами твоими, и даст плод от слез твоих земля, хотя бы и не видал и не слыхал тебя никто
в уединении твоем.
— Значит, она там! Ее спрятали там! Прочь, подлец! — Он рванул было Григория, но тот оттолкнул его. Вне себя от ярости, Дмитрий размахнулся и изо всей
силы ударил Григория. Старик рухнулся как подкошенный, а Дмитрий, перескочив через него, вломился
в дверь. Смердяков
оставался в зале, на другом конце, бледный и дрожащий, тесно прижимаясь к Федору Павловичу.
Ибо и отрекшиеся от христианства и бунтующие против него
в существе своем сами того же самого Христова облика суть, таковыми же и
остались, ибо до сих пор ни мудрость их, ни жар сердца их не
в силах были создать иного высшего образа человеку и достоинству его, как образ, указанный древле Христом.
И так как человек
оставаться без чуда не
в силах, то насоздаст себе новых чудес, уже собственных, и поклонится уже знахарскому чуду, бабьему колдовству, хотя бы он сто раз был бунтовщиком, еретиком и безбожником.
— Помни, юный, неустанно, — так прямо и безо всякого предисловия начал отец Паисий, — что мирская наука, соединившись
в великую
силу, разобрала,
в последний век особенно, все, что завещано
в книгах святых нам небесного, и после жестокого анализа у ученых мира сего не
осталось изо всей прежней святыни решительно ничего.
Видишь: предположи, что нашелся хотя один из всех этих желающих одних только материальных и грязных благ — хоть один только такой, как мой старик инквизитор, который сам ел коренья
в пустыне и бесновался, побеждая плоть свою, чтобы сделать себя свободным и совершенным, но однако же, всю жизнь свою любивший человечество и вдруг прозревший и увидавший, что невелико нравственное блаженство достигнуть совершенства воли с тем, чтобы
в то же время убедиться, что миллионы остальных существ Божиих
остались устроенными лишь
в насмешку, что никогда не
в силах они будут справиться со своею свободой, что из жалких бунтовщиков никогда не выйдет великанов для завершения башни, что не для таких гусей великий идеалист мечтал о своей гармонии.
В тот же день вечером он бьет себя по груди, именно по верхней части груди, где эта ладонка, и клянется брату, что у него есть средство не быть подлецом, но что все-таки он
останется подлецом, ибо предвидит, что не воспользуется средством, не хватит
силы душевной, не хватит характера.
Героем дворни все-таки
оставался Егорка: это был живой пульс ее. Он своего дела, которого, собственно, и не было, не делал, «как все у нас», — упрямо мысленно добавлял Райский, — но зато совался поминутно
в чужие дела. Смотришь, дугу натягивает, и
сила есть: он коренастый, мускулистый, длиннорукий, как орангутанг, но хорошо сложенный малый. То сено примется помогать складывать на сеновал: бросит охапки три и кинет вилы, начнет болтать и мешать другим.
Убеждений мы не
в силах изменить, как не
в силах изменить натуру, а притворяться не сможем оба. Это не логично и не честно. Надо высказаться и согласиться во всем; мы сделали первое и не пришли к соглашению; следовательно,
остается молчать и быть счастливыми помимо убеждений; страсть не требует их. Будем молчать и будем счастливы. Надеюсь, ты с этой логикой согласишься».
«А когда после? — спрашивала она себя, медленно возвращаясь наверх. — Найду ли я
силы написать ему сегодня до вечера? И что напишу? Все то же: „Не могу, ничего не хочу, не
осталось в сердце ничего…“ А завтра он будет ждать там,
в беседке. Обманутое ожидание раздражит его, он повторит вызов выстрелами, наконец, столкнется с людьми, с бабушкой!.. Пойти самой, сказать ему, что он поступает „нечестно и нелогично“… Про великодушие нечего ему говорить: волки не знают его!..»
И жертвы есть, — по мне это не жертвы, но я назову вашим именем, я
останусь еще
в этом болоте, не знаю сколько времени, буду тратить
силы вот тут — но не для вас, а прежде всего для себя, потому что
в настоящее время это стало моей жизнью, — и я буду жить, пока буду счастлив, пока буду любить.
Подкрепив свои
силы едой, мы с Дерсу отправились вперед, а лошади
остались сзади. Теперь наша дорога стала подыматься куда-то
в гору. Я думал, что Тютихе протекает здесь по ущелью и потому тропа обходит опасное место. Однако я заметил, что это была не та тропа, по которой мы шли раньше. Во-первых, на ней не было конных следов, а во-вторых, она шла вверх по ручью,
в чем я убедился, как только увидел воду. Тогда мы решили повернуть назад и идти напрямик к реке
в надежде, что где-нибудь пересечем свою дорогу.
Весь следующий день мы провели
в беседе. Река Санхобе являлась крайним пунктом нашего путешествия по берегу моря. Отсюда нам надо было идти к Сихотэ-Алиню и далее на Иман. На совете решено было
остаться на Санхобе столько времени, сколько потребуется для того, чтобы подкрепить
силы и снарядиться для зимнего похода.
Много желудей
оставалось на тех сучьях, до которых он не
в силах был дотянуться.
За этот день мы так устали, как не уставали за все время путешествия. Люди растянулись и шли вразброд. До железной дороги
оставалось 2 км, но это небольшое расстояние далось нам хуже 20
в начале путешествия. Собрав последние остатки
сил, мы потащились к станции, но, не дойдя до нее каких-нибудь 200–300 шагов, сели отдыхать на шпалы. Проходившие мимо рабочие удивились тому, что мы отдыхаем так близко от станции. Один мастеровой даже пошутил.
«Как у меня доставало
силы жить
в таких гадких стеснениях? Как я могла дышать
в этом подвале? И не только жила, даже
осталась здорова. Это удивительно, непостижимо. Как я могла тут вырасти с любовью к добру? Непонятно, невероятно», думала Вера Павловна, возвращаясь домой, и чувствовала себя отдыхающей после удушья.
В вас возникло такое сильное чувство, что и самое сильное ваше сопротивление
осталось напрасным; но ведь это опять случайность, что оно явилось с такою
силою.
В те редкие дни, когда у меня
оставалось много свободных часов, я чувствовал, что
силы изменяют мне.
— Нет. Именно я потому и выбран, что всякий другой на моем месте отдал бы. Она не может
остаться в ваших руках, потому что, по чрезвычайной важности ее содержания, характер которого мы определили, она не должна
остаться ни
в чьих руках. А вы захотели бы сохранить ее, если б я отдал ее. Потому, чтобы не быть принуждену отнимать ее у вас
силою, я вам не отдам ее, а только покажу. Но я покажу ее только тогда, когда вы сядете, сложите на колена ваши руки и дадите слово не поднимать их.
А это значит, что
сила первородного греха хотя была велика и вредительна, но
осталась ограниченной
в субстанииалъно испорченном мире не могла бы родиться Богоматерь, и такую плоть не мог был бы приять на Себя Спаситель мира.
Но почему бы человеку, даже при духовной двуполости, ему свойственной, или именно
в силу ее, не
остаться тем двуполо-бесполым существом, «андрогином» [Об «андрогинах» см.: «Пир» Платона (189 d — 193 d) (Платон.
Вот важнейшее место, сюда относящееся: «если душа благодаря ускоренному уходу освобождается от тела, то она ни
в каком отношении не терпит ущерба и познала природу зла с тем, чтобы открылись заключенные
в ней
силы и обнаружились энергии творчества, которые
оставались бы втуне при спокойном пребывании
в бестелесном, ибо никогда не могли бы перейти
в действие, и от души
осталось бы скрытым, что она имеет» (Enn. IV, Lib. VIII, cap. 5).], а
в неблагоприятном душа загрязняется и, для того чтобы освободиться от телесных оков, должна подвергнуться очистительному процессу, которым является многократное перевоплощение
в различные тела.
Ибо сверху донизу, т. е. от небесных сущностей до низших тел этого мира, всякий порядок природы постольку приближается к божественной ясности, проникает как понимание
в сокрытое [Впрочем, по Эриугене, «и небесные
силы необходимо несвободны от незнания, и им
остаются неведомы тайны божественной мудрости» (II, стр.28).].
В своих сочинениях Беме многократно пытается — все сызнова, но приблизительно из того же материала, — строить и перестраивать свою систему, отсюда такая бесконечная масса повторений
в его сочинениях [Черту эту Шеллинг называет «Rotation seines Geistes»,
в силу которой он «in jeder seiner Schriften wieder anfängt, die oft genun erklärten Anfänge wieder exponiert, ohne je weiter oder von der Stelle zu kommen»123 (I. c., 124).], однако материал недостаточно слушается своего мастера, изнемогающего под тяжестью его изобилия, и
остается в значительной степени сырым и непереработанным.
Божество
в Его внутрибожественной жизни
остается трансцендентным для твари, однако действия Божества, Его откровения, божественная
сила, изливающаяся
в творении, есть то же Божество, единое, неделимое, присносущее.
Ум, которому были бы известны для какого-либо ладного момента все
силы, одушевляющие природу, и относительное положение, всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить эти данные анализу, обнял бы
в одной формуле движения величайших тел вселенной наравне с движением легчайших атомов: не
осталось бы ничего, что было бы для него недостоверно, и будущее, так же как и прошедшее, предстало бы перед его взором» (Лаплас.
Но, конечно,
оставаясь свободным от морали, искусство
силою своего влияния содействует общему росту моральности
в человеческой душе.
«С какими стихиями она соединена первоначально,
в тех пребывает и по разрушении, как бы поставленная стражем своей собственности, и по тонкости и удобоподвижности духовной
силы не оставляет собственно ей принадлежащего при растворении этого с однородным, не подвергается никакой ошибке при раздроблении на мелкие части стихий, но проницает собственные свои, смешанные с однородными, и не ослабевает
в силах, проходя с ними, когда разливаются во вселенной, но всегда
остается в них, где бы и как бы ни устрояла их природа.
Рассуждая же
в восходящем направлении (ανιόντες), скажем, что она не есть душа, или ум, не имеет ни фантазии, ни представления, ни слова, ни разумения; не высказывается и не мыслится; не есть число, или строй, или величина, или малость, или равенство, или неравенство, или сходство, или несходство; она не стоит и не движется, не покоится и не имеет
силы, не есть
сила или свет; не живет и не есть жизнь; не сущность, не вечность и не время; не может быть доступна мышлению; не ведение, не истина; не царство и не мудрость; не единое, не единство (ένότης), не божество, не благость, не дух, как мы понимаем; не отцовство, не сыновство, вообще ничто из ведомого нам или другим сущего, не есть что-либо из не сущего или сущего, и сущее не знает ее как такового (ουδέ τα οντά γινώσκει αυτόν ή αΰθή εστίν), и она не знает сущего как такового; и она не имеет слова (ουδέ λόγος αυτής εστίν), ни имени, ни знания; ни тьма, ни свет; ни заблуждение, ни истина; вообще не есть ни утверждение (θέσις), ни отрицание (αφαίρεσις); делая относительно нее положительные и отрицательные высказывания (των μετ αύτη'ν θέσεις καί οίραιρε'σεις ποιούντες), мы не полагаем и не отрицаем ее самой; ибо совершенная единая причина выше всякого положения, и начало, превосходящее совершенно отрешенное от всего (абсолютное) и для всего недоступное,
остается превыше всякого отрицания» (καί υπέρ πασαν αφαίρεσιν ή υπεροχή των πάντων απλώς οίπολελυμένου και έιε' κείνα των όλων) (de mystica theologia, cap.
Совершив,
в силу роковой ограниченности своей, ошибку
в оценке частных проявлений теократического принципа, оно
осталось вполне правым
в общем определении религиозной природы власти, и его прозрения заслуживают здесь глубокого, проникновенного внимания.
Он соотносителен твари, которая
в силу своей свободы и своей природы может удаляться от Бога
в свое ничто, закрываться им от него, и
в таком случае Бог есть и
остается ее жизненной основой, но пребывает для нее потенциален, а не актуален.